Психология отношений

Если тебе трудно - значит, ты идешь в правильном направлении. Твой внутренний мир...

Больше никто тебя не обидит.

19.05.2017 в 16:26

Я - мастер Тату, вгоняю людям под кожу краску, вырисовывая самые разные изображения. Работаю с удовольствием - в маленьком салоне почти в самом центре Москвы. Мы не делаем наколок, мы делаем настоящие шедевры" - наш рекламный слоган. Большинство посетителей - девушки приятной наружности, все они хотят усилить свою сексапильность, нарисовав на ягодицах, Лопатках, в зоне пупка или на лодыжке пантеру, розу, скорпиона. Чаще всего решение сделать татуировку принимают осознанно.


Совсем другое кино - отчаявшиеся домохозяйки, мы уже подумываем ввести ради них должность штатного психолога. С этими работать сложно - сначала плачут, рассказывая, что муж перестал обращать на них внимание, затем излагают историю всей своей жизни. В девяноста процентах случаев так и уходят ни с чем.

Есть и молодые пары, которые сначала увековечивают на своих телах имена друг друга, а спустя год - два приходят поодиночке их сводить.

И, конечно же, байкеры - куда же без них.

Родители считают, что я занимаюсь странным делом для человека, окончившего архитектурный вуз. Бабушка плюётся и называет меня маргиналом. Моей девушке в целом всё равно, главное, чтобы зарабатывал достаточно для походов в ночные клубы. Честно говоря, денег вполне хватает сразу на нескольких девушек, чем я часто пользуюсь.

А недавно к нам в салон зашёл совсем нетипичный посетитель - дедушка лет восьмидесяти. Сначала подумали, что он перепутал нас с соседней аптекой, хотя вывеску на двери сложно не заметить. Он остановился и несколько минут пристально всматривался в картинки на стенах. Глядя на него, я вдруг подумал, что хотел бы выглядеть так же в его возрасте: он совершенно не вызывал жалости, которую часто чувствуешь при виде стариков. От него не пахло нафталином, одет был опрятно и аккуратно.

Старик снял пальто, подсел к нам с напарником и твёрдо произнёс:
- Мне нужно навести наколку.

Только мы приготовились отбарабанить дежурный слоган салона, как дедушка закатал рукав рубашки и показал левую руку, на которой был наколот шестизначный номер.

- Это очень дорогая для меня вещь. Сможешь не испортить? - Сурово посмотрев на меня, произнёс старик.
- Постараюсь, - замешкавшись, ответил я.

Тут свои пять копеек решил вставить Пашка, мой сменщик и неизменный напарник:
- Кажется, такой номер давали в концлагерях.
- Прикуси язык, - шепнул я.
- Да пусть. Это хорошо, что знает, - оборвал меня старик.
- Тогда зачем вам такая память? Может, лучше свести? - Никак не мог успокоиться Пашка.

Пауза. Я боялся взглянуть на старика, мне казалось, что такой вопрос задавать как минимум бестактно.
- Нет. Не хочу, - недружелюбно ответил он.

Разговор разговор явно не клеился. встал, пододвинул клиентское кресло и попросил дедушку пересесть. Он исполнил мою просьбу, затем снова закатал рукав и положил руку на стол. Я стал настраивать лампу - свет упал на татуировку. Обычно работаю в перчатках, а тут мне до жути захотелось дотронуться до цифр голыми пальцами. Пробежала мысль: а смогу ли, вообще?

Я я не решался дотронуться. ?противно? ?странно? были смешанные, сам себя не понимал. "Я же не Фашист, не Буду Наводить эти Цифры", - говорил внутренний голос. Пока вытаскивал всё необходимое, задумался: а чем тогда кололи? Какие какие были инструменты? их раскаляли на огне? совсем ничего об этом не знаю. мысль опережала другую, и я неожиданно выдал:
- Кололи под наркозом? Обезболивали?обезболивали? с ухмылкой ответил:
- Ага. Ещё ещё рюмочку шнапса и шоколадку давали. шутите? Смешного смешного мало. откуда мне знать? с обидой ответил я.
- А ты губы вареником не делай, - смягчившись, ответил старик. - Просто удивляюсь, что ничего вам не надо. Мы - то о вас думали, мечтали. А вам и неинтересно совсем, как это было.
- Было бы неинтересно, не спрашивал бы.

Продолжая подготовку, я пересилил страх и стал водить пальцем по татуировке, прощупывать кожу. Это важный момент - понимаешь, насколько грубая или, наоборот, тонкая кожа в том месте, где нужно вводить иглу. Я я не мог сосредоточиться. цифр постоянно лезла в сознание: 180560. Видимо, у меня было испуганное лицо, поэтому старик спросил:
- Хочешь знать, как это было?
- Хочу. Правда, хочу.

Он откашлялся, помолчал. Затем, глядя в сторону, заговорил:

- Я попал в аушвиц - биркенау в июле сорок четвёртого. Мне мне было четырнадцать. еврейский ребёнок - никчёмный, не приспособленный к жизни. Мама решала за меня всё: что и когда есть, какой свитер надеть. До войны я был толстым, это было заметно даже в лагере. Один из немцев сказал, что меня убивать не стоит, смогу долго пропахать, жира хватит на несколько месяцев.

Больше всего я боялся провиниться - тогда бы меня загнали в камеру пыток. Это такой вертикальный бетонный пенал, чтобы протиснуться туда, нужно было пройти через узкую дверь. Даже даже самый худой взрослый мог находиться там только стоя. многие умирали, я бы точно не выдержал. Постоянно представлял жуткую картину: пытаюсь протиснуться в эту дверь, а немцы смеются и, упираясь сапогом мне в лицо, проталкивают внутрь.

Старик ненадолго замолчал, будто вспоминал какие-то детали, а может быть, думал о том, способны ли мы с напарником вообще понять его слова. Временами я забывал, что Пашка сидит рядом, мне казалось, что всё рассказывалось только для меня.

- Со мной в лагере была только мама, отца забрали уже давно, и мы могли только предполагать, что с ним. В сентябре мне исполнилось пятнадцать, и именно в день рождения сделали вот эту наколку. У у каждого узника такой номер был. плакал от боли, обиды, страха - евреям по закону вообще нельзя уродовать тело какими-либо изображениями, об этом мне рассказывал дедушка. А ещё он говорил, что любого, кто обидит еврея, бог сильно накажет. А ведь я верил, фантазировал, как сильно все они будут мучиться, что всё им вернётся в десятикратном размере. Представлял, как их лица будут изуродованы татуировками, и даже получал от этого удовольствие.

Несмотря на моё настроение, мама попросила меня пройти по бараку и благословить всех на долгую жизнь: у нас считается, что именинник обладает особым даром, особым счастьем. Я подходил к каждому, все старались сделать радостные лица, ведь у меня был праздник. Иногда мне даже кажется, что я спас многих тем, что искренне просил у бога вызволения для них.

Дойдя до угла барака, увидел девочку. Тогда мне сложно было определить, сколько ей лет, не слишком - то в этом разбирался. Она усердно пыталась стереть с запястья свой номер - тёрла землёй и грязной тряпкой. Рука рука в крови от свежих уколов татуировочной иглы была. что ты делаешь? - Воскликнул я. - ты же умрёшь от заражения крови!

У нас в семье много поколений медиков, поэтому я понимал, о чём говорил.

- Ну и что? Лучше сдохнуть, чем быть таким уродом, - продолжая тереть, ответила она.
- Какой же ты урод? Ты очень красивая, - неожиданно для себя выпалил я.

Эти слова прозвучали очень нелепо в устах такого неуклюжего толстого парня.

А а ведь она действительно была очень мила. этого момента я никогда не задумывался о том, какой должна быть красивая девочка. Мне всегда казалось, что моя жена будет точно такой же, как мама - милая, добрая, всегда любящая отца. До войны мама была слегка полновата, маленького роста, с округлым носом, прямыми каштановыми волосами. У этой девочки была совсем другая внешность: рыжие кудрявые волосы, тонкая шея, тонкие черты лица, вздёрнутый нос и зелёные глаза. Обратил внимание на её длинные белые пальцы, они были просто созданы для пианино.

Я подсел к ней, и мы вместе стали рисовать на земле. Она знала, что у меня сегодня праздник, я чувствовал, что со мной ей не так одиноко. Несмотря на неразговорчивость, мне всё же удалось кое-что выспросить. Её звали Симона, ей шёл пятнадцатый год. В бараке у неё никого не было - родителей немцы забрали несколько месяцев назад как переводчиков, оставив Симу с бабушкой, которая вскоре умерла.

С с того дня мы стали тянуться друг к другу. крайней мере, мне так казалось. Сима была скрытной, возможно, так проявлялась защитная реакция. Порой я подумывал больше к ней не подходить: пусть бы посидела в одиночестве и поняла, нужна ей моя поддержка или нет.

Всё изменилось, когда Сима заболела, у неё началась горячка. Я сидел рядом и молился, вспоминая всё, чему меня учил дед: как правильно обращаться к богу, как давать ему обещания. И тогда я пообещал небесам, что если она выживет, я стану для неё всем - братом, мужем, отцом, всеми теми, кого у неё отняла война. Приму любую роль, какую она сама для меня выберет. Я был готов убить любого, кто хоть как-то обидит мою Симону. Я был никто по сравнению с ней, умной, талантливой, неземной.

Она выжила. Из нашего барака почти все выжили, нас спасли в конце января сорок пятого. Не буду рассказывать об ужасах, всю жизнь стараюсь забыть их. Хочется помнить только минуты счастья, ведь они тоже были.

Мы стали жить одной семьёй: я, мама и наша Сима. Конечно, мы были как брат с сестрой, о другом сначала не могло быть и речи. Но внутренне я знал, что когда-нибудь мы обязательно поженимся.

Мама умерла, когда нам было восемнадцать - она заболела туберкулёзом ещё до лагеря. Спустя спустя два года мы с Симой поженились. свадьбе не было никого, кроме нас и раввина, который заключил наш брак перед богом в подсобном помещении одного из городских складов Кракова.

Какое-то время мы ещё пытались найти родителей Симы, но безрезультатно. Создали хорошую семью, родили троих детей. Все трудности, а их было много, переносили вместе, сообща. Вечерами вечерами она для меня на пианино играла. в эти минуты не было на свете людей счастливее. внимание внимание!только в одном Сима подвела меня - ушла первой, шесть лет назад.

Сегодня мой день рождения - тот самый день, когда мне и ей сделали наколки. И в память о жизни, которую мы прожили вместе, я хочу навести этот номер, чтобы он был ярче. Чтобы чтобы не стёрся. закончил. А мы молчали. Я не знал, что сказать и уместно ли говорить что-либо. Сделал то, что должен был, - навёл номер. Ещё ещё никогда я так не старался сделать татуировку. о каких деньгах за работу, конечно же, не могло быть и речи. Я первый раз был благодарен посетителю просто за то, что он пришёл, за то, что в какой-то степени открыл мне и моему напарнику глаза на жизнь. Я впервые задумался о том, что вторая половинка - это не просто красивое тело и лицо, а человек, с которым придётся прожить до конца.

Вечером, убирая инструменты в ящик, я вдруг снова вспомнил эти шесть цифр, они частично совпадали с датой рождения моего отца. Я я снял трубку и позвонил ему. просто захотелось услышать его голос.